к страданиям других, которое раньше было отличительной чертой Джона Бартона, вновь переполнило его сердце и чуть не заставило его сказать этому суровому, разбитому горем человеку несколько искренних слов утешения.
Но кто он такой, чтобы выражать сочувствие, говорить слова утешения? Причина всего этого горя!
Какая ужасная мысль! Какое горестное воспоминание! Он сам лишил себя права врачевать раны ближнего.
Ошеломленный этой мыслью, Джон упал в кресло, не выдержав страшного гнета последствий своего поступка, — ведь тогда он так же не думал о разбитой семье и убитых горем родителях, как целящийся из ружья солдат не думает о безутешной жене, которой предстоит овдоветь, и жалобно плачущих детях, которые через мгновение лишатся отца.
Джон Бартон совершил свое деяние только с одной целью: испугать целое сословие людей, которые, по мнению тех, кто стоит ниже их, стремятся лишь побольше выжать из рабочего за меньшую плату, или в крайнем случае к тому, чтобы устранить опасного соперника-фабриканта, напугать тех, кто мешает рабочим добиться своих прав. Джон Бартон верил в это, и все же, едва улеглось первое возбуждение, его настиг Мститель, неумолимый Мститель.
Но теперь Джон понял, что убил человека и брата; понял, что зло никогда не принесет добра даже тем страдальцам, чье дело он так слепо защищал.
Изнемогая от муки, Джон Бартон уронил голову на руки. Безутешные рыдания мистера Карсона поразили его в самое сердце.
Он чувствовал себя презренным отщепенцем. Как же он не сумел понять истинного смысла тех извращенных рассуждений, в силу которых совершение смертного греха выглядело долгом! Стремление найти хоть какое-нибудь, пусть самое слабое, оправдание все сильнее овладевало им. Он с трудом поднял голову и, глядя на Джеба Лега, прошептал:
— Я не знал, что делаю, видит Бог, Джеб Лег, не знал! Ах, сэр, — в отчаянии воскликнул он, почти бросаясь к ногам мистера Карсона, — скажите, что вы прощаете мне страдания, которые я причинил вам! Я не боюсь ни боли, ни смерти, вы знаете это! Но сжальтесь. Простите мне грех, который я совершил!
— Прости нам наши согрешения, как и мы прощаем тем, кто согрешит против нас, — сказал Джеб Лег тихо и торжественно, словно молясь, словно слова эти были ему подсказаны криком Джона Бартона.
Мистер Карсон отнял руки от лица. Я предпочла бы увидеть смерть, чем страшный мрак, окутывавший это лицо.
— Пусть мои согрешения останутся непрощенными, только бы я мог отомстить за убийство моего сына!
Есть богохульные дела, так же как и богохульные слова. Все злые, жестокие поступки — это богохульство, воплощенное в действие.
Мистер Карсон ушел. Джон Бартон, словно мертвый, лежал на полу.
Друзья подняли его и уложили в постель, почти надеясь, что этот глубокий обморок будет концом его земного пути.
Некоторое время они прислушивались к его слабому дыханию, но то и дело отвлекались, ибо в каждом звуке торопливых шагов, доносившихся с улицы, им чудилось приближение блюстителей закона.
Когда мистер Карсон вышел на улицу, у него от волнения кружилась голова и бешено стучало сердце. Голова раскалывалась от боли, и он даже не видел темной синевы вечернего неба. Чтобы хоть немного прийти в себя, он прислонился к садовой решетке и устремил взгляд в спокойные, величественные глубины небес, усеянные тысячами звезд.
И через некоторое время он услышал свой собственный голос, как будто те последние слова, которые он произнес, снова вернулись к нему, пролетев сквозь все это бесконечное пространство, но в их отзвуке слышалась теперь невыразимая печаль: «Пусть мои согрешения останутся непрощенными, только бы я мог отомстить за убийство моего сына».
Он попытался убедить себя, что это галлюцинация. Его лихорадило, и чувствовал он себя совсем больным, — впрочем, это было вполне естественно.
И он повернулся, чтобы идти домой, а не в полицию, как он угрожал. В конце концов (сказал он себе), это можно будет сделать и утром. Бартон не ускользнет от рук правосудия, если только не укроется в могиле.
Он попытался отогнать от себя призрачные голоса и образы, помимо воли возникавшие в его сознании. И чтобы восстановить душевное равновесие, он пошел медленнее и спокойнее, стараясь обращать внимание на все, что происходит вокруг.
В этот теплый весенний вечер улицы были полны народа. В толпе он заметил маленькую девочку с няней, которая вела ее домой с какого-то детского праздника — скорее всего, с танцев, так как на прелестной крошке было красивое платьице из белоснежного муслина, и, послушно семеня рядом с няней, она то и дело привставала на цыпочки, как будто в ее ушах еще звучала музыка, под которую она совсем недавно старательно выделывала какие-то па.
Внезапно ее нагнал неуклюжий, грубый мальчишка-посыльный, примерно девяти-десяти лет, но настоящий великан по сравнению с этой малюткой. Не знаю, как это случилось, но, бесцеремонно расталкивая прохожих, мешавших ему пройти, он каким-то неловким движением сбил девочку с ног, и она больно ушиблась о плиты тротуара.
Девочка поднялась, горько плача от боли; ее миловидное и еще минуту тому назад ясное личико обагрила кровь, по каплям стекая на красивое платьице и оставляя на нем яркие алые пятна, которые всегда так сильно пугают маленьких детей.
Няня — рослая и сильная женщина — схватила мальчишку как раз в ту минуту, когда мистер Карсон, который видел всю эту сцену, поравнялся с ними.
— Ах ты, гадкий озорник! Вот я сейчас позову полицейского! Ты видишь, как ты ушиб эту девочку? Видишь? — говорила она, злобно тряся его за плечи.
Мальчишка глядел на нее угрюмо и вызывающе, хотя его сильно напугало упоминание о полицейском, который в глазах наших уличных мальчишек куда страшнее людоеда. Заметив это, няня потащила его за собой, намереваясь, как она выразилась, «хорошенько проучить его для его же блага».
Он перепугался еще больше, хотя это только усилило его злость, но тут милая крошка, подавив рыдания, пригнула к себе голову няни и сказала:
— Няня, нянечка! Мне совсем не больно, и заплакала я совсем напрасно. Он ведь не нарочно меня толкнул. Он не знал, что делает, правда, мальчик? Няня не станет звать полицейского, ты не бойся.
И она подставила обидчику свой маленький ротик, точь-в-точь как ее учили делать дома, чтобы «помириться».
— Мальчуган, наверное, будет теперь вести себя более осторожно и прилично благодаря этой милой девочке, — сказал какой-то прохожий и повернулся к мистеру Карсону, заметив, что тот наблюдал за этой сценой.
Мистер Карсон продолжал свой путь, сделав вид, будто не слышал замечания. Однако просьба девочки напомнила ему о глухом, прерывающемся голосе, который
